Ах, Дед Мороз, мой верный друг,

— Мужчина, поймите, вы мне не нравитесь! У нас с вами нет ничего общего!

Если ваша жена долго собирается, значит вы невнимательно читали инструкцию по ее сборке.

«Последний ужин»

Ветер в тот декабрьский вечер был не просто холодным — он был одушевленным, злым существом. Он, казалось, имел личные счеты с каждым, кто осмелился выйти на улицу, но особую ненависть питал к старому, выцветшему драповому пальто деда Матвея. Ветер пробирался под воротник, скользил ледяными пальцами по худой спине, искал остатки тепла, чтобы безжалостно их выдуть и развеять над серым, равнодушным городом.

Но тепла там давно не было. Как не было его и в квартире старика на первом этаже хрущевки, где батареи едва теплились, словно сами умирали от истощения. Старый холодильник «Саратов» на кухне дребезжал, как трактор, охраняя лишь морозную, стерильную пустоту своих ржавых полок. В этом звуке Матвею Ивановичу слышался погребальный звон по его собственной жизни.

У деда Матвея в кармане гулял ветер, а дома — шаром покати. Пенсия закончилась еще полторы недели назад. Смешно сказать — закончилась. Она просто испарилась. Квитанция за отопление, которое не грело, съела половину. Лекарства от давления и больных суставов подорожали ровно настолько, чтобы поставить старика перед выбором: либо лечиться и голодать, либо есть и умирать от инсульта. Он выбрал первое, надеясь протянуть на запасах крупы. Но и крупа закончилась вчера.

Матвей Иванович был человеком старой, советской закалки: гордым, тихим, привыкшим терпеть и «не высовываться». Сорок лет он отдал заводу, стоял у станка, строил светлое будущее, верил в лозунги и плакаты. А на старости лет оказался выброшенным на обочину этой самой жизни, словно бракованная деталь, которая больше не подходит к новому, блестящему, цифровому механизму современности. Совесть не позволяла ему идти в переход с протянутой рукой. Он пробовал один раз, надел чистое, встал… Но когда какая-то девчушка протянула ему десятку, он сгорел от стыда, развернулся и убежал, так и не взяв денег.

Сегодняшний день был особенно тяжелым. С утра кружилась голова — тошнотворная, липкая слабость голода. Матвей Иванович вышел на улицу не столько погулять, сколько в тайной, стыдной надежде найти хоть что-то. Он шел, опустив голову, и смотрел под ноги прохожим чаще, чем в свинцовое небо. Он изучал грязный снег, ледяную корку на асфальте, окурки и фантики. И удача, горькая, унизительная и мелкая, улыбнулась ему: у табачного ларька, в грязном месиве реагентов, он увидел рассыпанную мелочь.

Видимо, кто-то спешил, доставал ключи от машины или дорогой телефон, и монеты выскользнули из кармана. Владелец даже не посчитал нужным нагибаться ради «желтых копеек». Для него это был мусор. Для Матвея Ивановича — жизнь.

Дрожащими, посиневшими от холода узловатыми пальцами он выковыривал монетки из ледяной корки. Ногти ломались, колени промокли, пока он ползал. Прохожие брезгливо обходили его стороной, стараясь не соприкасаться даже взглядом. Какая-то дама в роскошной шубе, благоухающая духами, от которых у голодного Матвея закружилась голова, громко фыркнула своей спутнице:
— Посмотри, совсем стыд потеряли. На бутылку собирает, ползает как таракан. А ведь с виду приличный был район...

Матвей Иванович не ответил. Он не поднял глаз. Он лишь крепче сжал в кулаке холодный, грязный металл, который жег ладонь сильнее огня. Он знал, что не пьет уже двадцать лет, с тех пор как умерла его Верочка. Но оправдываться перед шубой смысла не было.

Этих денег, собранных с унижением, хватило ровно на одну самую дешевую сосиску в тесте и половинку черствого, «вчерашнего» хлеба в пекарне за углом. Продавщица, молодая, равнодушная девушка с накладными ресницами, брезгливо пересчитала мокрую мелочь, вытерла руки влажной салфеткой и швырнула ему пакет.

Он нес эту сосиску, завернутую в промасленную бумагу, как величайшую драгоценность мира, пряча её за пазухой, ближе к сердцу, чтобы не остыла. Желудок сводило болезненными спазмами от запаха жирного теста и дешевого мяса, рот наполнялся слюной, но он терпел. Он не отломил ни кусочка. Он знал, что его ждут.

В старом, заброшенном сквере, на обледенелой скамейке под кривым тополем, сидел Шарик. Это был не породистый пес, а самая обычная дворняга неопределенного цвета, с умными, вечно грустными янтарными глазами и рваным ухом — памятью о былых уличных боях. Шарик был единственным существом в этом огромном, многомиллионном городе, которому было дело до того, жив ли Матвей Иванович или уже нет. Они встретились год назад, два брошенных одиночества, и с тех пор делили все пополам: и скудную еду, и бесконечную, воющую тоску.

Шарик, завидев знакомую шаркающую походку, слабо вильнул обледенелым хвостом и поднял морду. Он тоже был голоден. Его ребра проступали сквозь свалявшуюся, жесткую шерсть, как стиральная доска. Он не лаял, сил на радость не было, только тихо вздохнул, выпуская облачко пара.

Матвей Иванович тяжело, со стоном, опустился на скамейку рядом с псом. Ветер тут же воспользовался моментом и швырнул горсть колючего снега ему прямо в лицо. Старик медленно, словно совершая священный ритуал, достал заветный сверток. Запах дешевой еды показался им обоим ароматом из лучшего парижского ресторана.

Руки Матвея дрожали, когда он развернул бумагу. Он посмотрел на румяное тесто, потом перевел взгляд на жадные, но интеллигентно ожидающие глаза собаки. Шарик не скулил, не прыгал. Он просто смотрел с такой безнадежной, всепрощающей преданностью, что у старика сжалось сердце, словно его стиснули в тиски.

— Ешь, брат, — тихо, надтреснутым голосом сказал Матвей.

Вместо того чтобы откусить свой кусок, на который он имел полное право, он положил всю сосиску целиком перед псом на газетку.
— Тебе нужнее. Ты молодой еще, тебе силы нужны, чтобы зиму пережить. Бегать надо, греться. А я… я уж как-нибудь. Мне много не надо.

Эта сосиска была куплена на все найденные деньги. Больше в карманах не было ни копейки. И надежды тоже не было. Завтра не наступит чудо. Пенсия не придет раньше.

— Ну всё, Шарик, больше нас никто не покормит, — прошептал он, глядя, как пес жадно, почти не жуя, глотает еду. Старик протянул руку и погладил жесткую, холодную голову собаки. — Прости меня, старого дурака. Не смог я… Не уберег.

Он окончательно смирился со своей участью забытого всеми старика. Слеза, тяжелая и горячая, скатилась по морщинистой, небритой щеке и тут же застыла на морозе, превратившись в кристалл льда. Матвей Иванович закрыл глаза, чувствуя, как силы покидают его тело, уступая место блаженному, смертельному холоду. Ему казалось, что если он сейчас уснет здесь, на этой скамейке, под вой ветра, то проснется уже там, где вечное лето, где его ждет покойная жена Верочка в своем ситцевом платье, и где никогда, никогда больше не бывает голодно.

Но он не знал, что за этой сценой уже битый час наблюдает человек из совершенно другого мира.

На противоположной стороне улицы, припаркованный в глубокой тени деревьев, стоял массивный черный внедорожник. Двигатель работал почти бесшумно, лишь легкая вибрация выдавала мощь, скрытую под капотом. В салоне царил идеальный микроклимат: было тепло, играл тихий джаз, пахло дорогой кожей, элитным табаком и парфюмом, стоимость которого превышала годовую пенсию Матвея Ивановича.

За рулем сидел Виктор Александрович Громов — владелец крупной строительной империи, «акула бизнеса», человек жесткий, циничный, привыкший решать судьбы людей и зданий одним росчерком золотого пера. Его лицо было каменным, но в глазах застыла темная буря.

Сегодня был, возможно, самый важный день в его карьере. И самый страшный. На пассажирском сиденье, в кожаной папке, лежал контракт на строительство элитного жилого комплекса «Зеленая Роща». Если Виктор подпишет его завтра утром в 9:00, он станет богаче на несколько десятков миллионов долларов. Это был пик, вершина, к которой он шел двадцать лет.

Но ценой этого богатства станет снос старого общежития на окраине города, где жили десятки семей с детьми, и полная вырубка векового парка, который местные жители отстаивали годами. Юристы Виктора нашли гениальную лазейку в законодательстве, подкупили чиновников, все было абсолютно законно, комар носа не подточит. Но… это было абсолютно бесчеловечно. Людей выселяли буквально на улицу, предлагая мизерные компенсации, на которые нельзя купить даже сарай.

Виктор не был святым. Он шел по головам, «грыз глотки», строил свою империю на руинах чужих неудач. Он всегда говорил себе: «Это бизнес, ничего личного». Но сегодня что-то сломалось внутри этого идеально отлаженного механизма. Весь день его преследовало чувство надвигающейся, неотвратимой беды. Словно сама душа, которую он считал давно проданной, взбунтовалась. Словно ангел-хранитель, в которого он никогда не верил, кричал ему в самое ухо: «Остановись! Дальше пропасть!».

Он сбежал из офиса, отключил телефоны и приехал в этот тихий, депрессивный район, чтобы побыть одному. Виктор смотрел на серые дома и взывал к пустоте, просил хоть какого-то знака. Он, прагматик до мозга костей, вдруг стал суеверным.                                                                ( ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

Кот — это, прежде всего, доминирование

Между ними космос.