Эдуард Асадов

Трусиха

Шар луны под звездным абажуромОзарял уснувший городок.Шли, смеясь, по набережной хмуройПарень со спортивною фигуройИ девчонка — хрупкий стебелёк.

Видно, распалясь от разговора, Парень, между прочим, рассказал, Как однажды в бурю ради спораОн морской залив переплывал,

Как боролся с дьявольским теченьем, Как швыряла молнии гроза.И она смотрела с восхищеньемВ смелые, горячие глаза…

А потом, вздохнув, сказала тихо:— Я бы там от страха умерла.Знаешь, я ужасная трусиха, Ни за что б в грозу не поплыла!

Парень улыбнулся снисходительно, Притянул девчонку не спешаИ сказал: — Ты просто восхитительна, Ах ты, воробьиная душа!

Подбородок пальцем ей приподнялИ поцеловал. Качался мост, Ветер пел… И для нее сегодняМир был сплошь из музыки и звёзд!

Так в ночи по набережной хмуройШли вдвоем сквозь спящий городокПарень со спортивною фигуройИ девчонка — хрупкий стебелек.

А когда, пройдя полоску света, В тень акаций дремлющих вошли, Два плечистых темных силуэтаВыросли вдруг как из-под земли.

Первый хрипло буркнул: — Стоп, цыпленки! Путь закрыт, и никаких гвоздей! Кольца, серьги, часики, деньжонки —Все, что есть, — на бочку, и живей!

А второй, пуская дым в усы, Наблюдал, как, от волненья бурый, Парень со спортивною фигуройСтал спеша отстегивать часы.

И, довольный, видимо, успехом, Рыжеусый хмыкнул: — Эй, коза! Что надулась?! — И берет со смехомНатянул девчонке на глаза.

Дальше было всё как взрыв гранаты: Девушка беретик сорвалаИ словами: — Мразь! Фашист проклятый! -Как огнём детину обожгла.

— Комсомол пугаешь? Врешь, подонок! Ты же враг! Ты жизнь людскую пьёшь! -Голос рвется, яростен и звонок:— Нож в кармане? Мне плевать на нож!

За убийство — стенка ожидает.Ну, а коль от раны упаду, То запомни: выживу, узнаю! Где б ты ни был, все равно найду!

И глаза в глаза взглянула твердо.Тот смешался: — Ладно… тише, гром…-А второй промямлил: — Ну их к чёрту! —И фигуры скрылись за углом.

Лунный диск, на млечную дорогуВыбравшись, шагал наискосокИ смотрел задумчиво и строгоСверху вниз на спящий городок,

Где без слов по набережной хмуройШли, чуть слышно гравием шурша, Парень со спортивною фигуройИ девчонка — слабая натура,«Трус» и «воробьиная душа».

Если спросить меня: «чего я откровенно побаиваюсь?», я отвечу: «маминой морозилки». Ибо, чёрт знает, что оттуда может вывалиться. Хорошо, если копыто. А если нога? Или того хуже чьи-то кишки, или горло? Она ведь, как Мистер Фриз, замораживает всё – и сырое, и сухое, и жареное, и пареное. Потому что: А вдруг опять карантин? Или к власти снова придёт Трамп? Или нагрянут пришельцы, помешанные на всём ледяном и каменном? Или прям под окнами неожиданно расквартируется какая-нибудь армия и истово запросит каши. А где у нас каша? Вот у нас каша! Четыре полиэтиленовых кулька: гречневая, овсяная, рисовая и киноа. И это только в одном кульке. А в остальных: тыквенная, льняная, конопляная, пеньковая, ситцевая… Чёрт знает, что в них там намешено! Эти ж изверги из телевизора каждый день говорят что-то новое: сегодня у них каша для очищения, завтра — для освежения, послезавтра – для отпевания. И во всех, конечно же, уйма пользы! Вот мама и кашеварит. А потом всё это замораживает — ей-то столько не съесть. А коты отказываются. Не хотят коты полезной пищи в таких количествах. Говорят: «Не можем больше!». Крыс требуют. А этих, как назло, у мамы не водится. Я ей говорю: — Выкинь уже это всё! Давай я тебе помогу. Прям с холодильником вышвырнем! А она говорит: — Ты хочешь борщика? Ну, конечно, я хочу борщика! Кто не хочет маминого борщика?! И она достаёт из морозилки кирпич. — Что это?!!! — Борщик. И бултых тот кирпич в кастрюлю. И на огонь… А через пятнадцать минут передо мной мамин, фирменный… с чесночком, с лаврушкой, с укропчиком… огненный, обжигающий… бордовый до синевы… с хрустящей свеколочкой… с масляными янтарными пятнами… пахнущий её руками и парниковыми томатами БОРЩ! И я жру его. Хлебаю и сёрбаю. Уминаю и проглатываю, причмокивая и постанывая. И остановиться не могу… И вот уже полкирпича… Треть кирпичика… А вот и совсем на донышке… — Как, мама? Как?! — Так, заморозка же… — А если, — кричу, — тебе этот кирпич на ногу грохнет?! — Так я ж их аккуратно складываю. Ты, главное, не открывай… Хочешь пирожок? Хочешь блинчика? Ну, конечно, я хочу пирожка и блинчика! И они появляются. Прямо из арктического ада… из вечной мерзлоты… из глубин морозильного космоса — пышные, сочные, мягкие, тёплые, сочащиеся жирком и исходящие ароматом МАМИНЫ ПИРОЖКИ И БЛИНЧИКИ! И я жру их. Трескаю и лопаю… Со сметанкой и без, со слюной и без… Под борщ из кирпичика… Под маминым любящим взором… Под мерное тиканье часов… Под ровное дыхание зимы, весны, лета, осени. — Нет, всё-таки надо!.. – наевшись, напившись, и отвалившись, решительно заявляю я: сонный, сытый, умиротворённый, разнеженный. – Что ни говори, но надо всё это уже, в конце концов, выкинуть! И мама говорит: — Ты прав. Конечно же надо… Но давай уже как-нибудь в другой раз? И я, выползая из-за стола боком, натужно выдыхаю: – Да-а… В другой… Уж в другой раз обязательно… Эдуард Резник

Попробуйте семечки тыквы. Говорят помогает